КЛОПОДАВИЕ

[realwired]

 

ОРЛОВСКИЙ ЖИВОЙ ВАРИАНТ К КИЕВСКОЙ БУМАГЕ

На днях посетил меня редактор одной распространенной столичной газеты и в беседе стал жаловаться на невежество многих из своих сотрудников: так, недавно один из них в бойкой статейке сослался на «небезызвестного парижского повара Шатобриана» и, когда ему советовали заменить это словами «известный французский писатель Шатобриан», не только страшно обиделся, но стал уверять, что его хотят выставить в дураках и показать «в печати, что он не бывает в хороших ресторанах, не знает тонких блюд, а он через день у Палкина требует филе Шатобриан, названное так, всеконечно, в честь какого-нибудь знаменитого повара»

 

Мы с редактором порадовались за современную газетную молодежь: на заре нашей юности мы, птенцы гнезд Усова и Валентина Корша не только к Палкину, но даже и в дешевую Балабинскую обитель заглядывали лишь в дни особых получений, обычно пробавляясь в трактирчиках мелкого пошиба. Порадовались, но вместе с тем и пожалели, что столь частые заходы к Палкину мешают нашим блистательным преемникам заглядывать столь же часто хотя бы в Пушкина, который равнял Шатобриана Данте и восторгался его переводом пленительной поэмы Мильтона
 

После ухода редактора стал я читать чудную книгу Ф. И. Буслаева «Мои досуги», где великий знаток лицевых Апокалипсисов и иконописных школ так мастерски разобрал перехожие повести, тонко осветив нити, связывающие во единое целое сказания самых отдаленных времен и народов.
 

Прочел я эту статью и устыдился, поняв, что, видя сучок в глазу молодого газетчика, не приметил бревна в своем глазу: напечатав не один десяток пересказов древних сказаний, я лишь на закате своего писательства удосужился прочесть исследование великого знатока, совсем по-новому осветившего то, над чем я кустарно работал, доходя до всего наподоби приснопамятного Кифы Мокиевич «своим умом», который людей и покрупней меня чаще всего заводил лишь в дебри суесловия и праздномыслия. Но «грех красится» не одним покаянием, а и «возмездием». И вот в возмездие себе я решил выводы московского академика на старости лет приложить к одному пустячку из киевского бумажного хлама.

Ученый начальник комиссии по разбору древних актов Архива Южной Руси профессор Иванишев подарил мне доношение благочинного киевских монастырей иеромонаха Вартимея по «делу о клоподавии», учиненному над иеродиаконом Выдубецкой обители Созонтом.
 

Основание этому прекрасному розыску положил рапорт Киевской консистории экклесиарха Выдубецкой обители о том, что под утро 9 сентября в день памяти богоотец Иоакима и Анны — очередной иеродиакон чрез келейника доложил ему о своей непригодности к служению ранней литургии «чрез надсаду горла и притупление воздыхательных органов от приключившейся накануне сырости климатов». Озабоченный благолепием служения о. экклесиарх своими стопами звернулся до келий иеродиакона Созонта. На стук его посоха там «было некое смятение и суматошный шорох», а когда о. экклесиарх перенес свои стопы через праг келий, оттуда «аки неистовая вакханта ринулась растерзанная женка в одной исподней срачице при босоножии и оголении плечигрудия». Одр, на коем покоился о. Созонт, постлан был на двух со смятием подголовных сооружений и постель-покровов».

Вызванный в присутствие консистории иеродиакон Созонт отрекался от всех вин и переложил дело на скаредность и нерадивость обительского эконома, которому он «многомесячно со плачем стенанием вопиял об обурении его неисчетными стадами клоповой братии, дерзостно посягающей на потребный его сану сон и грозящей источить нестерпимыми укусами его плоть до изначального суставия»! По черствости сердца эконом вопли сии «залишал втуне», и, доведенный до предела страданий, иеродиакон обречен был сам «пратися со клопиным родом». Но ни облитие шпиртовой влагой, ни кропление водкой на нежинском перце предерзостных клопов во вразумление не повернуло. Стоя на рубеже отчаяния, о. Созонт обратился за советом к походной практике унтера из арсенала, но предложенное последним выкурение отверг «по непреоборимой ненависти до табака». Потеряв надежду на «хемикальные средства успешной борьбы со клопами», о. Созонт вспомнил про слышанный им за трапезой на престольном празднике в Братской академии разговор студентов «из сербин» про их родные обычаи. «Страна сербская, аки все Придунавие, клопами изобильствует, но жители тех единоверных нам краев умудрены познанием клоповых смаков: клоп — насекомая блудная и женолюбивая и наипаче припадает к телесам женок, у коих под кожей живет жирок со сладостью и ароматическим притяжением. Учитывая это, сербины, истощившись в борьбе с клопами, кладут на ложе к себе женку подороднее, и клоп вся свои жала в ее телеса впускает, а затем, насладившись женской плотью, до мужского тела отвращение имеет и Оставляет в спокойствии одиноко спящих отец и братии». Зная, что сербы народ благочестный, далекий и от эллинской прелести и от люторских врак, о. Созонт рискнул приложить сербинское средство для самоспасения, коего уповательно и обрел бы, если бы скороспешительный о. экклесиарх не спугнул подысканную им женку из доброхотных богомолок как раз в разгар их клоподавия. Консистория не вняла ссылкам на единоверных сербов и для вящего обличения выдубецкого иеродиакона чрез опытное дознание постановила дело розыском продолжить, поелику:

1) клоп — насекомая кровопиющая и пищеалчная, а блудное насекомое — комар;

2) пресумнительно нахождение среди богомолок женки, телеса которой превышали бы дородством пышную статуру самого о. Созонта.

Постановлено для дополнительного уличения нагло лжущего иеродиакона потребовать от него персонального обнаружения состязавшейся вкупе с ним женки. На это требование высокой консистории о. иеродиакон заявил о тщетности его трехдневных розысков своей помощницы среди доступного ему круга христолюбивых богомолок: «исчезла, яко исчезает воск пред лицем огня».
 

Протокол присутствий консистории по этому делу поступил на утверждение за выездом в С.-Петербург на чреду Синода высокопреосвященного митрополита киевского и галицкого к его заместителю епископу Чигиринскому Порфирию (Успенскому), и многоопытный и многоученый владыка дело препинил такими резолюциями:
 

«1) Отцам консистории выразить благодарность за их усердие, но строжайше напомнить, что в круг их ведения не должно входить сличение женского дородства с плотестроем иноческим: сие бо корень соблазнов и в рассуждении женской прелести и иноческого постничества.

2) Студентам из сербин чрез о. инспектора Академии строжайше внушить, дабы впредь не дерзали открывать нравы своего отечества, растленного многовековым игом турок с их плотеугодничеством, невинным овцам стада Российского.
 

3) Отца Созонта из смрадной келий Выдубецкой обители извлечь и перевести на служение в Михайловский Златоверхий монастырь, где громометущий и звукодробный бас его украсит служение у раки великомученицы Варвары.
 

4) Клопов в келий о. Созонта до вселения в нее нового обитателя извести, но не чрез иноческую самодеятельность, а опытом искуснейшего мухомора и клоподава».
 

Я берег эту бумагу отчасти потому, что она приоткрывала кусочек круга занятий консистории, обнаруживая неожиданно совпадение их с тем, что когда-то так живо описал Боккаччио в своем «Декамероне», а отчасти потому, что собирался при случае внести ее в наше славянское общество, где его ученые деятели: профессора В. И. Ламанский, А. С. Будилович, а особливо В. И. Аристов — могли бы посвятить проверке рецепта сербских студентов, так смутившего братию Выдубецкой обители, не один ученый доклад.

Но теперь в ней я нашел блестящее подтверждение ученых наблюдений Ф. И. Буслаева! В первые годы моей самостоятельной жизни, протекавшей очень скромно на тихих берегах Оки и Зуши, и мне не хуже отца Созонта приходилось страдать от «обстояния клопиных полчищ». И вот однажды, возвращаясь из одной поездки искусанный клопами до полусмерти, я встретил на постоялом дворе Оттона Карловича Экка. Это был один из многих у нас на Руси людей, которых причудливая гримаса нашей жизни заставила носить чисто русское сердце под немецким именем и фамилией. Больше четверти века прослужил он фельдхирургом в стоящем в Орле кавалерийском полку, а затем, после Севастополя, выйдя в отставку, он поселился холостяком на своем маленьком хуторке в 7 верстах от Орла и по уши ушел в волновавшее тогда всех живых людей крестьянское дело. Увидав мое чрезмерно кислое от бессонных ночей лицо, он стал спрашивать о причинах моих страданий и, услыхав мои жалобы на клопов, ударил меня по плечу и со смехом утешил:

— Я вас научу простому и приятному способу борьбы с ними. В первый год моей службы, когда я из студенческой комнатки в чистом и опрятном Дерпте попал на кочевой быт полка, который начальство зачем-то гоняло из одной губернии в другую, я не хуже вас страдал от клоповой нечисти. Вся моя личная наука и мудрость хандбухов, вывезенных из Дерпта, где нас учили строго и основательно, была бесплодна, и я погибал от клопа, пока на 3-й год службы не попал в Новозыбков. Там я попал на постой к старухе-огороднице. День был жаркий, и я сел обедать под кленами. Великолепный борщ с ватрушками и сушеные караси, обильно политые настойкой на березовых почках, настроили меня очень хорошо.
 

Способствовали этому и веселые звонкие песни пололок, согнувшихся над грядками так, что мои зоркие глаза могли свободно наслаждаться упругими икрами их белых наливных ног чуть не выше колена. Но когда настала ночь и я вошел в отведенную мне горницу с мягкой постелью и горой подушек, я вспомнил про своего врага и сказал хозяйке, что из-за клопа буду спать у нее в огороде на сене.
 

— Так ты, голубок, клопа опасаешься? — спросила, хитро улыбаясь, старуха.
— Оно верно, спасаемся мы на манер Ноя и по воле господней нечисти не избегаем. Только клопа тебе бояться не след. Я тебе в постельку, рядышком к тебе, средствие положу, и клоп тебя не тронет...
 

Видя на моем лице недоверие, она продолжала:

— Говоришь, что. мои караси да ватрушки по скусу пришлись, а средствие еще лучше да приманчивее. Верь моему слову. Ложись здесь спокойно во славу божию, а пока будешь раздеваться да богу молиться, я тебе средствие предоставлю.
 

Постель была так мягка, ласковая старуха пела так убедительно, что я поддался ее уговорам и стал ждать ее «средствия» и с нетерпением и с любопытством.
 

Через 5 минут она снова вошла, а за ней стояла, скромно потупив в землю глаза, одна из ее огородниц.

— Ну-кось, голубок, подивись, какое я тебе средствие-то сыскала: черноглазое, белотелое. Клоп-то, паскуда, бабник да блудник, и терзает только того, кто бабьей прелести гнушается да в одиночку спит, тая зря силу мужчинскую. А ежели при тебе будет вот такая кралечка мяконькая, так неужто клоп дурак, минуя ее тело соковитое, на твое сухокостие позарится. Он свой барыш знает в тонкости и весь в ее тело так и влипнет, а уж твоя забота так подружку занять, чтоб она от твоей стрелы любовной его жальца и не приметила. Разуважь, сироту, миленький: в накладе, голубок, не будешь.
 

И с этим приветом она тихо вышла, оставив меня наедине со своим средствием. Оно помогло: клопов я в ту ночь не приметил. И следуя этому совету, в молодые годы при всяком случае, а теперь лишь изредка, живу с клопами в дружбе и их не боюсь.
 

Эту давнюю встречу заставила меня вспомнить мудрая статья Ф. И. Буслаева, и если на долю этих беглых набросков выпадет высокая честь не ускользнуть от его глаз, быть может, именитый академик урвет от своего драгоценного времени минутку, чтобы подумать, нет ли между средствием новозыбковской огородницы и едва не сгубившим о. Созонта рецептом студентов «из сербин» такой же внутренней связи, какую его остроумию удалось показать на подобранных его усердием «перехожих» повестях. 

 

 [НЕИЗВЕСТНЫЕ РАССКАЗЫ ИЗ АРХИВА А. Н. ЛЕСКОВА]

И я тут же вспомнил - у раджастанских ноблей было в обычае иметь особую прислугу, которую заранее укладывали в хозяйскую постель. дабы клопы насытились и не беспокоили хозяйского тела и сна